Неточные совпадения
— Нет, я вас не отпущу.
В два часа, не более, вы будете удовлетворены во всем.
Дело ваше я поручу теперь особенному человеку, который только что окончил университетский
курс. Посидите у меня
в библиотеке. Тут все, что для вас нужно: книги, бумага, перья, карандаши — все. Пользуйтесь, пользуйтесь всем — вы господин.
Она как будто слушала
курс жизни не по
дням, а по часам. И каждый час малейшего, едва заметного опыта, случая, который мелькнет, как птица, мимо носа мужчины, схватывается неизъяснимо быстро девушкой: она следит за его полетом вдаль, и кривая, описанная полетом линия остается у ней
в памяти неизгладимым знаком, указанием, уроком.
Окончив
курсы в гимназии и университете с медалями, Алексей Александрович с помощью дяди тотчас стал на видную служебную дорогу и с той поры исключительно отдался служебному честолюбию. Ни
в гимназии, ни
в университете, ни после на службе Алексей Александрович не завязал ни с кем дружеских отношений. Брат был самый близкий ему по душе человек, но он служил по министерству иностранных
дел, жил всегда за границей, где он и умер скоро после женитьбы Алексея Александровича.
Еще
в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая всё погибшим, когда получил единицу за физику и остался на втором
курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне
дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня. То же будет и с этим горем. Пройдет время, и я буду к этому равнодушен».
В конце концов Сомова оставила
в нем неприятное впечатление. И неприятно было, что она, свидетель детских его
дней, будет жить у Варвары, будет, наверное, посещать его. Но он скоро убедился, что Сомова не мешает ему, она усердно готовилась на
курсы Герье, шариком каталась по Москве, а при встречах с ним восхищенно тараторила...
В гимназии своей он
курса не кончил; ему оставался еще целый год, как он вдруг объявил своим дамам, что едет к отцу по одному
делу, которое взбрело ему
в голову.
— Дмитрий, ты стал плохим товарищем мне
в работе. Пропадаешь каждый
день на целое утро, и на половину
дней пропадаешь по вечерам. Нахватался уроков, что ли? Так время ли теперь набирать их? Я хочу бросить и те, которые у меня есть. У меня есть рублей 40 — достанет на три месяца до окончания
курса. А у тебя было больше денег
в запасе, кажется, рублей до сотни?
Когда он был
в третьем
курсе,
дела его стали поправляться: помощник квартального надзирателя предложил ему уроки, потом стали находиться другие уроки, и вот уже два года перестал нуждаться и больше года жил на одной квартире, но не
в одной, а
в двух разных комнатах, — значит, не бедно, — с другим таким же счастливцем Кирсановым.
Не вынес больше отец, с него было довольно, он умер. Остались дети одни с матерью, кой-как перебиваясь с
дня на
день. Чем больше было нужд, тем больше работали сыновья; трое блестящим образом окончили
курс в университете и вышли кандидатами. Старшие уехали
в Петербург, оба отличные математики, они, сверх службы (один во флоте, другой
в инженерах), давали уроки и, отказывая себе во всем, посылали
в семью вырученные деньги.
Прошло с год,
дело взятых товарищей окончилось. Их обвинили (как впоследствии нас, потом петрашевцев)
в намерении составить тайное общество,
в преступных разговорах; за это их отправляли
в солдаты,
в Оренбург. Одного из подсудимых Николай отличил — Сунгурова. Он уже кончил
курс и был на службе, женат и имел детей; его приговорили к лишению прав состояния и ссылке
в Сибирь.
Перед окончанием
курса я стал чаще ходить
в дом княгини. Молодая девушка, казалось, радовалась, когда я приходил, иногда вспыхивал огонь на щеках, речь оживлялась, но тотчас потом она входила
в свой обыкновенный, задумчивый покой, напоминая холодную красоту изваянья или «
деву чужбины» Шиллера, останавливавшую всякую близость.
И заметьте, что это отрешение от мира сего вовсе не ограничивалось университетским
курсом и двумя-тремя годами юности. Лучшие люди круга Станкевича умерли; другие остались, какими были, до нынешнего
дня. Бойцом и нищим пал, изнуренный трудом и страданиями, Белинский. Проповедуя науку и гуманность, умер, идучи на свою кафедру, Грановский. Боткин не сделался
в самом
деле купцом… Никто из них не отличился по службе.
После Июньских
дней мое положение становилось опаснее; я познакомился с Ротшильдом и предложил ему разменять мне два билета московской сохранной казны.
Дела тогда, разумеется, не шли,
курс был прескверный; условия его были невыгодны, но я тотчас согласился и имел удовольствие видеть легкую улыбку сожаления на губах Ротшильда — он меня принял за бессчетного prince russe, задолжавшего
в Париже, и потому стал называть «monsieur le comte». [русского князя… «господин граф» (фр.).]
Перед окончанием моего
курса Химик уехал
в Петербург, и я не видался с ним до возвращения из Вятки. Несколько месяцев после моей женитьбы я ездил полутайком на несколько
дней в подмосковную, где тогда жил мой отец. Цель этой поездки состояла
в окончательном примирении с ним, он все еще сердился на меня за мой брак.
Витберг был тогда молодым художником, окончившим
курс и получившим золотую медаль за живопись. Швед по происхождению, он родился
в России и сначала воспитывался
в горном кадетском корпусе. Восторженный, эксцентрический и преданный мистицизму артист; артист читает манифест, читает вызовы — и бросает все свои занятия.
Дни и ночи бродит он по улицам Петербурга, мучимый неотступной мыслию, она сильнее его, он запирается
в своей комнате, берет карандаш и работает.
— Я не буду говорить о себе, а скажу только о вас. Игнатий Львович зарывается с каждым
днем все больше и больше. Я не скажу, чтобы его
курсы пошатнулись от того
дела, которое начинает Привалов; но представьте себе:
в одно прекрасное утро Игнатий Львович серьезно заболел, и вы… Он сам не может знать хорошенько собственные
дела, и
в случае серьезного замешательства все состояние может уплыть, как вода через прорванную плотину. Обыкновенная участь таких людей…
— Изложение
дела. Я его племянник, это он не солгал, хоть и всё лжет. Я
курса не кончил, но кончить хочу и на своем настою, потому что у меня есть характер. А покамест, чтобы существовать, место одно беру
в двадцать пять рублей на железной дороге. Сознаюсь, кроме того, что он мне раза два-три уже помог. У меня было двадцать рублей, и я их проиграл. Ну, верите ли, князь, я был так подл, так низок, что я их проиграл!
По русской истории я не готовился ни одного
дня на Васильевском острову.
В Казани у профессора Иванова я прослушал целый
курс, и не только прагматической истории, но и так называемой «пропедевтики», то есть науки об источниках вещных и письменных, и, должно быть, этого достаточно было, чтобы через пять с лишком лет кое-что да осталось
в памяти.
„Неофитом науки“ я почувствовал себя к переходу на второй
курс самобытно, без всякого влияния кого-нибудь из старших товарищей или однокурсников. Самым дельным из них был мой школьный товарищ Лебедев, тот заслуженный профессор Петербургского университета, который обратился ко мне с очень милым и теплым письмом
в день празднования моего юбилея
в Союзе писателей, 29 октября 1900 года. Он там остроумно говорит, как я, начав свое писательство еще
в гимназии, изменил беллетристике, увлекшись ретортами и колбами.
Мне надо было брать два билета — по двум
курсам, и их содержание до сих пор чрезвычайно отчетливо сохранилось
в моей памяти:"О давности
в уголовных
делах", и о той форме суда присяжных
в древнем Риме, которая известна была под именем"Questiones perpetuae".
Наша врачебная наука
в теперешнем ее состоянии очень совершенна; мы многого не знаем и не понимаем, во многом принуждены блуждать ощупью. А
дело приходится иметь со здоровьем и жизнью человека… Уж на последних
курсах университета мне понемногу стало выясняться, на какой тяжелый, скользкий и опасный путь обрекает нас несовершенство нашей науки. Однажды наш профессор-гинеколог пришел
в аудиторию хмурый и расстроенный.
Но, походив туда некоторое время, я убедился, что
курсы эти немного дадут мне;
дело велось там совсем так же, как
в университете: мы опять смотрели, смотрели — и только; а смотрел я уж и без того достаточно.
Так, или почти так, выразили свое умное решение нынешние фараоны, а через
день, через два уже господа обер-офицеры; стоит только прийти волшебной телеграмме, после которой старший
курс мгновенно разлетится, от мощного дуновения судьбы, по всем концам необъятной России. А через месяц прибудут
в училище и новые фараоны.
На
днях выборы вакансий, производство, подпоручичьи эполеты, высокое звание настоящего обер-офицера. Фараоны где-то вдали, внизу,
в безвестности и забвении. И они чрезвычайно были обрадованы, когда
дня за три до производства старшего
курса в первый офицерский чин их распустили
в отпуск до конца августа.
С трудом, очень медленно и невесело осваивается Александров с укладом новой училищной жизни, и это чувство стеснительной неловкости долгое время
разделяют с ним все первокурсники, именуемые на юнкерском языке «фараонами»,
в отличие от юнкеров старшего
курса, которые, хотя и преждевременно, но гордо зовут себя «господами обер-офицерами».
В этот
день первой лекцией для юнкеров старшего
курса четвертой роты была лекция по богословию. Читал ее доктор наук богословских, отец Иванцов-Платонов, настоятель церкви Александровского училища, знаменитый по всей Европе знаток истории церкви.
В те
дни, когда Александров учился на первом
курсе, у всех старых юнкеров пошла повальная мода пускать Пупу ракету.
Но наступает время, когда и травля начальства и спектакли на открытом воздухе теряют всякий интерес и привлекательность. Первый
курс уже отправляется
в отпуск. Юнкера старшего
курса, которым осталось
день, два или три до производства, крепко жмут руки своим младшим товарищам, бывшим фараонам, и горячо поздравляют их со вступлением
в училищное звание господ обер-офицеров.
Последние лагерные работы идут к концу. Младший
курс еще занят глазомерными съемками. Труд не тяжелый: приблизительный, свободный и даже веселый. Это совсем не то, что топографические точные съемки с кипрегелем-дальномером, над которыми каждый
день корпят и потеют юнкера старшего
курса, готовые на
днях чудесным образом превратиться
в настоящих взаправдашних господ офицеров.
— Нет, monsieur Белоярцев, — отвечала с своей всегдашней улыбкой Мечникова, — я не могу так жить: я люблю совершенную независимость, и к тому же у меня есть сестра, ребенок, которая
в нынешнем году кончает
курс в пансионе. Я на
днях должна буду взять к себе сестру.
Все служебное время года он читал
дела, обрабатывал свои «мнения» да исподтишка любовался сыном Сержем, только что перешедшим во второй
курс университета, а летом подбивал дорожки
в саду своей подмосковной, лечил гомеопатиею баб и мужиков да прививал оспу ребяткам, опять издали любуясь сыном, поставленным матерью
в положение совершенно независимое от семейства.
Сын Константин, перебывавший во всевозможных учебных заведениях, нигде не окончил
курса, и хотя ему уже давно минуло гражданское совершеннолетие, все еще продолжал сидеть на шее своей маменьки,
в ожидании места, занимаясь кой-какими частными
делами и мелким комиссионерством, с грошевым заработком, который, и то весьма редко, доносился им до дому, а обыкновенно оставлялся
в тех или других злачных местах Петербурга.
Также быстро промелькнули и первые его шаги по окончании университетского
курса: визит к бывшему его учителю Константину Николаевичу Вознесенскому, роковое совпадение одновременного с ним визита к нему же княгини Зинаиды Павловны Шестовой, сцена с ней
в номере Северной гостиницы, проведенный с нею остаток того же
дня, жизнь
в Шестове, еще более роковая для него встреча с княжной Маргаритой Дмитриевной.
«Мне необходимо быть
в курсе этого
дела! — наконец решила она, возвратив себе способность размышлять. — Надо поехать
в Т., к баронессе».
Он был взят
в Шестовскую контору еще мальчиком, после окончания
курса двуклассного т-ского городского начального училища, князем Александром Павловичем, до женитьбы его на Зинаиде Павловне, и
в силу способностей к письмоводству и знания
дела, достиг места главного конторщика.
Одно только обстоятельство заставляло генерала задуматься:
в то время уже сильно начали ходить слухи об освобождении крестьян. Но Петенька, который, посещая
в Петербурге танцклассы, был, как говорится, au courant de toutes les choses, [
в курсе всех
дел (франц.)] удостоверил его, что никакого освобождения не будет, а будет «только так».
Про черный
день у Петра Елисеича было накоплено тысяч двенадцать, но они давали ему очень немного. Он не умел купить выгодных бумаг, а чтобы продать свои бумаги и купить новые — пришлось бы потерять очень много на комиссионных расходах и на разнице
курса. Предложение Груздева пришлось ему по душе. Он доверялся ему вполне. Если что его и смущало, так это груздевские кабаки. Но ведь можно уговориться, чтобы он его деньги пустил
в оборот по другим операциям, как та же хлебная торговля.
Сначала, кончив
курс в университете, лет шесть тому назад, он слонялся
в Петербурге без
дела.
На лето я приехал домой. Жил то
в Туле, то
в Зыбине. Усиленно готовился к экзаменам, а
в часы отдыха писал задуманную повесть. Маруся окончила гимназию. Она собиралась поступить на Петербургские высшие женские
курсы, но
дела родителей были очень расстроены, содержать ее
в Петербурге они не могли. Маруся собиралась с осени поступить учительницей
в семью соседнего помещика, чтобы принакопить денег на
курсы.
Ни одного
дня, который не отравлялся бы думою о куске, ни одной радости. Куда ни оглянется батюшка, всё ему или чуждо, или на все голоса кричит: нужда! нужда! нужда! Сын ли окончил
курс — и это не радует: он совсем исчезнет для него, а может быть, и забудет о старике отце. Дочь ли выдаст замуж — и она уйдет
в люди, и ее он не увидит. Всякая минута, приближающая его к старости, приносит ему горе.
В тот же
день, за обедом, один из жильцов, студент третьего
курса, объяснил Чудинову, что так как он поступает
в юридический факультет, то за лекции ему придется уплатить за полугодие около тридцати рублей, да обмундирование будет стоить, с форменной фуражкой и шпагой, по малой мере, семьдесят рублей. Объявления
в газетах тоже потребуют изрядных денег.
— Я
в курсе этого
дела и могу помочь
в нем, а главное, доставлю вам помощь и графа Стоцкого…
Старший сын мой, мальчик, не хвастаясь сказать, прекрасный, умный; кончил
курс в Демидовском лицее первым студентом, ну и поступил было
в чиновники особых поручений — шаг хороший бы, кажется, для молодого человека, как бы
дело в порядке шло, а то, при его-то неопытности,
в начальники попался человек заносчивый, строптивый.
— Н-да, конечно, это немаловажно… А я хотел было вам предложить прокатиться вместе со мной до Астрахани, сплавились бы на плотах, а там у меня есть знакомые из компанейских, так что назад на пароходе ничего бы не стоило. Отличное бы
дело, ей-Богу? а? Прямо бы
в Казань и предоставил, как раз к началу
курса.
Хвалынцев, по приезде из Славнобубенска, все лето, почти до вчерашнего
дня прожил у одного своего приятеля
в тиши и глуши чухонской деревушки, на финляндском берегу, прожил без газет, без писем, без новостей, и теперь вернулся
в Петербург к началу
курса, не имея обо всех университетских переменах ни малейшего понятия.
— Вы сильный игрок, — объявил Гез. — Истинное наслаждение было мне играть с вами. Теперь поговорим о
деле. Мы выходим утром
в Дагон, там берем груз и плывем
в Гель-Гью. Вы не были
в Гель-Гью? Он лежит по
курсу на Зурбаган, но
в Зурбагане мы будем не раньше как через двадцать — двадцать пять
дней.
Это был молодой человек лет 26, охотно принявший предложение путешествовать на русском корабле, весьма милый и обязательный, добросовестно принявшийся за свое
дело, кончивший
курс в Оксфордском университете и вдобавок весьма недурной музыкант, доставлявший всем немалое развлечение своей игрой на пианино
в кают-компании.
Говорили об этом и на конках, и
в мелочных лавочках, и
в дворницких, словом — везде, где современная внутренняя политика почерпает свои вдохновения. И странное
дело! — хотя я, как человек, кончивший
курс наук
в высшем учебном заведении, не верил этим рассказам, но все-таки инстинктивно чего-то ждал. Думал: придут, заставят петь… сумею ли?
В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе: это небывалое
дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну владимирский крест — награда, лестная для молодого человека, только что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он был послан по окончании
курса в Педагогическом институте, и назначенного
в Лицей на политическую кафедру.
—
В самом
деле, Василий Иваныч, вот как махнем, — соблазнял меня старичок. —
В лучшем виде… А как тятенька с маменькой обрадуются!
Курса вы, положим, не кончили, а на службу можете поступить. Молодой человек, все впереди… А там устроитесь — и о другом можно подумать. Разыщем этакую жар-птицу… Хе-хе!.. По человечеству будем думать…